Пятьдесят Пятый

I 
 
-  Руби!  Мочи  его,  толстый!  -  орет  партер. 
Толстый  старается.  Бежит,  пыхтит  от  усердия. 
В  одной  руке  у  толстого  меч,  в  другой  щит,  на  голове  -  шлем,  вот  c  таким  гребнем.  Все,  между  прочим,  тяжелое. 
Да  еще  наруч  на  правом  локте,  с  серебряной  рыбой.  Да  на  левой  ноге  -  понож;  этот  хоть  без  рыбы,  зараза…  но  все  равно  -  лишних  два  фунта. 
Ну  и  пояс  кожаный,  с  солдатской  бляхой:  фунт,  тыдым  ее  тыгыдым!  Брюхо  она,  якобы,  защищает. 
Брюхо-то  все  равно  сверху  висит;  подпрыгивает  на  бегу.  Хотя…  солдат  и  не  откармливают  обычно,  до  такой  степени. 
Поэтому  и  называется  толстый  не  легионер,  а  мирмиллон:  откармливают  его,  честно  говоря,  на  убой. 
Сейчас  вот,  наверное,  убьют. 
 
-  Дайте  мне  лук,  -  обливаясь  потом,  бормочет  толстый.  -  Пристрелю  гаденыша,  к  чертовой  матери!… 
 
А  ведь  как  хорошо  все  начиналось!  Речь,  фанфары.  Зрители  свищут… 
Потом  шествие  рыб.  Накачанные  торсы,  морды  как  у  легионной  бляхи;  суровые,  крепкие  такие  морды.  Прямо  предвкушаешь,  как  по  ним  сейчас  дубасить  будут… 
И  главное,  соперник  толстому  достался  совсем  не  грозный.  То  есть,  вообще  не  соперник. 
Тощий,  коричневый  негритёнок,  весь  из  каких-то  палочек-веревочек.  Ну,  сунули  ему  в  лапки  золоченый  трезубец,  наплечником  прихлопнули,  и  по  кругу  рыбацкой  сетью  обмотали.  Получился  ретиарий,  ага. 
Имели  мы  в  виду  таких  ретиариев. 
 
Когда  гонг  дали,  толстый  подступил,  неспешно  так.  С  возрастом  он,  правда,  жирноват  стал,  но  опыт-то  не  пропьешь.  Ноги  как  влитые  стоят,  мышца  играет,  а  уж  ликом  грозен!  -  дети  писаются.  До  шестого  ряда  включительно. 
Брови  мирмиллон  нахмурил,  челюсть  выпятил.  Застыл…  хоть  сейчас  статую  ваяй.  "Нападение  Геркулеса  на  табуретку". 
Ну  и  этот,  который  табуретка,  тоже  как-то…  приуныл.  Хоть  и  обезьян-обезьяной,  но  момент,  видимо,  чувствует.  Понимает,  чего  из  него  сейчас  выпиливать  будут. 
Нет,  до  первого  удара  парнишка  как-то  еще  держался.  Пытался  от  меча  трезубцем  закрыться…  Трезубец  на  это  сказал  тихонько:  "плинк",  и  сломался.  Не  железный  же  он,  в  самом  деле.  Железный  этой  чучелке  и  не  поднять… 
В  общем,  тут  малец  окончательно  все  понял.  Мявкнул  чего-то,  подтянул  сеть  руками,  на  манер  туники  -  и  давай  от  толстяка  по  всей  арене  бегать,  чисто  заяц. 
Мирмиллон  за  ним:  несется,  ножищами  топает,  гладиусом  по  воздуху  машет…  А  негритенок  знай  скачет  себе,  от  меча  уворачивается,  да  по  опилкам  колесом  ходит  -  только  голые  пятки  сверкают. 
И  при  этом  еще  издевается,  гаденыш  неримский!  Зубы  скалит,  рожи  корчит,  обидные,  и  язык  показывает.  А  то  отбежит  подальше,  жопу  черную  из  сети  выставит,  и  по  ней  руками  шлепает. 
Не  поединок,  короче,  а  халтура  и  безобразие. 
 
Ланиста  хотел  уже  знак  подать:  пускай  рогатками-то  железными  припекут,  чтобы  не  бегали  там,  а  дрались  как  следует. 
Но  только  из-за  кулисы  высунулся,  видит  -  амфитеатр  ржот.  Плебс  от  восторга  воет,  всадники  в  ладони  прыскают…  Сам  Гай  Луций,  в  первом  ряду,  через  ограду  свесился,  и  от  коликов  что-то  продохнуть  не  может,  только  сандалием  дергает  периодически.  А  рабы  его  вокруг  столпились,  опахала  из  страусов  побросали,  и  слезы  сенаторские  платочками  утирают. 
 
Поглядел  ланиста,  хмыкнул.  Махнул  своим,  чтобы  не  припекали  пока… 
Пусть  народ  это  самое,  развеется. 
 
 
II 
 
Его  звали  Фарс. 
Родом  он  был  не  из  Нумидии,  как  могло  показаться  по  цвету  кожи,  а  откуда-то  с  Востока.  Его  родного  языка  здесь  не  понимал  никто,  но  по-гречески  мальчишка  мог  объясниться.  Потому  ланиста  и  согласился  взять  его  -  в  нагрузку,  за  четверть  цены. 
Продавец-сириец  обиделся:  "зачем  четверть?"  Толкнул  палкой  в  спину:  "ходи!  ач!",  рассчитывая  поторговаться.  Мальчик  послушно  кувыркнулся  вперед,  завертелся  в  пыли  юлой;  ловко  мотнув  ногами,  встал  на  голову.  Так  и  стоя  вниз  головой,  улыбнулся,  показывая  белые  зубы. 
-  Артист,  а?  -  расплылся  сириец.  -  Цирк  бери. 
Ланиста,  скривившись,  пощупал  двумя  пальцами  мышцы-веревочки;  скептически  покачал  головой.  Какой  там,  к  чертям  армянским,  цирк.  Только  откормить  этот  скелет  до  новиса  -  уже,  считай,  в  два  денария  встанет… 
Сошлись  на  половине  цены. 
 
На  корабле,  неспешно  шлепавшем  с  Крита  домой,  в  Капую,  где  приобретенных  рабов  ждала  новая,  увлекательная,  но  недолгая  жизнь,  мальчишка  бегал  свободно.  Рабы  постарше  и  подороже,  на  базаре  так  убедительно  бугрившиеся  мышцами,  теперь  сидели  прикованные  к  веслам,  отрабатывали  часть  платы  за  проезд.  Мальчишку  же  ланиста  привязывать  не  стал.  Плавать  тот  не  умел,  а  деваться  с  корабля  было  некуда. 
Так  что  "обезьян"  всю  дорогу  честно  развлекал  пассажиров  с  гребцами:  акробатикой,  песнями  на  непонятном  языке,  и  прочими,  поначалу  смешными,  ужимками.  Но  когда,  уже  в  виду  Бриндизия,  рядом  с  кораблем  появилась,  резвясь,  стайка  дельфинов  -  мальчишка  вдруг  погрустнел  и,  привалившись  щекой  к  борту,  долго,  до  самого  входа  в  гавань,  смотрел  на  их  игры. 
-  Жил  раньше  на  море?  -  поинтересовался  ланиста. 
-  Нет.  Но  я  знать  такие  рыбы,  -  невесело  сказал  Фарс.  -  Видеть  серебро.  Как  большая  чашка. 
-  Дельфины  из  серебра?  Ты  жил  в  богатой  семье? 
-  Нет,  господин,  -  закрыв  глаза,  мальчик  покачал  головой.  -  Богатый  нет.  Семья  нет. 
 
…белые  дельфины,  танцующие  в  луче  солнца,  на  кубке  в  руке  матери.  Крик,  перебиваемый  глухим,  повторяющимся  лязгом  мечей  и  щитов.  Легион,  текущий  по  улицам  белой,  чешуйчатой,  пыльной  рекой…  Треск.  Запах  гари.  Сестра,  падающая,  закрывшись  рукой,  на  алтарь… 
Мальчишка  дрожал,  зажмурившись,  больно  упираясь  лбом  в  борт,  пока  ланиста  не  тряхнул  его  за  плечо:  раз,  и  другой. 
-  Ладно,  пацан,  не  дрожи…  В  школе  дельфинов  не  будет. 
 
Свищет  бич. 
Ретиарии,  один  за  другим,  старательно  припадая  на  переднюю  ногу,  швыряют  сеть.  Мимо,  мимо… 
Мастер,  почти  не  глядя,  отмахивается  бронзовым  круглым  щитом.  Сети  его  как-то  не  улавливают.  Еще  бросок!  Мимо. 
-  Эй!  -  орет  мастер.  -  Ты!  Рыбак,  тыдым  тебя  тыгыдым! 
Темнокожий  парнишка  вздрагивает,  будто  проснувшись.  Тщательно  припадая  на  ногу,  метает  сеть.  Мимо. 
Мастер  кривится,  и,  подступив,  вдруг  коротко  бьет  его  щитом-болванкой  в  лицо. 
Бум. 
Желтые,  не  очень-то  свежие,  опилки  местами  забрызганы  темным.  Прямо  перед  глазами  -  спешит  по  своим  делам  муравей. 
-  Не  хочу  ретиарием,  -  лежа  щекой  в  опилках,  сообщает  ему  мальчик.  -  Хочу  быть  рыбой-дельфин. 
Муравей,  кажется,  не  заинтересован. 
Свищет  бич. 
 
 
 
III 
 
-  Тыдым-тыгыдым!  Фарс! 
От  резкого  шепота  парень  будто  просыпается.  Весело  оскалившись,  перепрыгивает-перетекает  через  древко  копья,  чуть  не  проткнувшего  его  сетчатый  плащ.  Оттолкнувшись  рукой  от  опилок,  темнокожий  молодец-ретиарий  прыгает  на  ноги,  и  разом  оказывается  лицом  к  лицу  с  противником:  белым  красавцем  в  легком  рыбьем  доспехе.  Мощно,  с  богатырским  размахом,  Фарс  бьет  его  локтем  в  лицо,  лишь  в  последнюю  секунду  смягчая  удар.  Бум!  -  вторая  рука  при  этом  громко  шлепает  по  животу,  и  трибуны  Аквариума  отзываются  послушным  "Ах-х!",  ошеломленно,  в  едином  порыве  втягивая  воздух. 
Белокурый  красавец,  сраженный  ах-х  каким  страшным  ударом,  шумно  брякается  в  опилки.  Перекатившись  на  живот,  шепчет:  -  Дорожку!  И  не  спать,  тыгыдым!  Ланиста  смотрит! 
Фарс  делает  дорожку:  фляк-фляк-фляк,  и  ловко  цепляет  древко  торчащего  из  опилок  трезубца. 
Замирает:  красно-коричневый,  ладный,  лоснящийся  от  мастики  и  пота  атлет,  красиво  поднявший  оружие.  Золоченые  жала  устремлены  к  беззащитной  шее  белокурого.  Весьма  драматично. 
 
Публика  взрывается  воплем,  выкидывает  сжатые  кулаки:  пощады!  пощады!  Всадники  одобрительно  рукоплещут:  ай,  молодцы!  вот  это  бой! 
Только  бледная,  увенчанная  чем-то  вроде  гнезда  из  лилий,  девица  в  центральной  ложе  –  холодно  щурится,  разглядывая  стоящий  рядом  серебряный  кубок. 
Обводя  взглядом  амфитеатр,  Фарс  поворачивается  к  ее  ложе  -  и  как-то  передержав  позу,  теряет  равновесие.  Взмахивает,  словно  крыльями,  сжимающими  трезубец  руками…  глупо  перебирает  ногами…  и,  с  непонятно  откуда  взявшимся  грохотом,  рушится  в  опилки. 
Поверженный  фракиец  оживает,  хватает  с  арены  щит  -  и,  размахнувшись,  лупит  вставшего  на  четвереньки  Фарса  щитом  пониже  спины. 
Фарс  пашет  носом  опилки,  ошарашенно  оглядывается,  и,  увидев  набегающего,  пышущего  гневом  фракийца,  бросается  улепетывать  -  прямо  на  четвереньках,  комично  поддавая  задом  на  поворотах. 
Публика,  как  полагается,  ржот. 
 
-  Что  это  сегодня  с  бестией?  -  пыхтит  Фарс,  проскакивая  мимо  фракийца.  -  Недотрах? 
-  Поймала  меня  с  Ледой,  -  сквозь  зубы  отвечает  белокурый.  Некоторое  время  они  сосредоточенно  долбят  щитом  о  трезубец  и  наоборот,  исполняя  ногами  сложные  па:  сходясь,  расходясь,  меняясь  местами.  -  Леду-то  не  разглядела,  акула  чертова.  А  мне  досталось.  Всю  спину. 
Спина  у  фракийца,  действительно,  не  в  порядке.  Под  слоем  пудры  видны  четыре  изрядные  борозды;  похоже  на  когти  как  минимум  льва. 
-  Ладно,  -  не  шевеля  губами,  шепчет  Фарс.  -  Три-двенадцать… 
Белокурый  мощно  размахивается  щитом,  и  тут  Фарс,  прогнувшись,  цепляет  его  древком  под  колени. 
Бабах. 
 
Публика  послушно  гудит.  Фарс,  улыбаясь,  осматривает  море  кулаков  -  и  снова  упирается  взглядом  в  сенаторскую  ложу. 
Сильней  прижимает  трезубцем  шею  лежащего  атлета.  Перестает  улыбаться. 
В  наступающей  тишине,  -  слышно,  как  жало  трезубца  тихо  скребет  о  нижний  край  шлема,  -  девица  поднимается  на  ноги. 
-  Рыба  поймана,  -  оскалив  треугольные  зубы,  произносит  девица.  -  Рыба  умрет. 
Патриции  в  первом  ряду  переглядываются,  обмениваются  масляными  улыбками.  Кажется,  что-то  их  забавляет.  Один,  и  за  ним  другой  -  встают,  простирая  руки  с  оттопыренными  вниз  пальцами.  Третий,  четвертый. 
Фарс  облизывает  губы.  Краем  глаза  смотрит  на  ланисту.  За  приоткрытой  кулисой  видно,  как  тот  тихо,  яростно  спорит  о  чем-то  с  эдитором.  Тишина  накаляется,  прорывается  ропотом,  гулом…  Ланиста,  повернувшись,  хмуро  дает  знак. 
Размахнувшись,  Фарс  изо  всех  сил  опускает  трезубец.  Ах-х,  -  говорит  амфитеатр. 
Блям,  -  говорит  трезубец,  ломаясь  о  шлем.  Два  зуба  отлетают  напрочь,  третий  гнется,  соскальзывая.  Фарс  падает,  переворачиваясь  и  кувыркаясь.  Переигрывает,  да.  Публика  взрывается  свистом  -  и  вдруг  затихает,  глядя  как  девица,  белая  от  ярости,  карабкается  на  край  ложи. 
 
Тут  же,  конечно,  ее  облепляет  охрана.  Четверо  гибких,  опасного  вида  мордоворотов;  безопасность  дочери  проконсул  ценит. 
Красиво  подпираемая  громилами,  девица  поправляет  венок,  и  театрально  вскидывает  белую  руку. 
-  Рыба  должна  умереть!  -  кричит  она,  сбиваясь  к  последнего  слогу  на  визг.  -  Я  видела  кровь!  Пусть  сдохнет! 
 
Фарс  сидит  на  опилках,  подобрав  ноги.  С  разных  концов  арены  уже  бегут  судьи,  помощники  эдитора  с  рогатками;  из-за  кулис,  пристраивая  на  руках  щиты,  выскакивают  солдаты,  ланиста,  за  ними  кто-то  еще… 
Белокурый  берется  рукой  за  шлем.  Щелкнув  застежкой,  снимает  шлем  с  головы;  поднимает  подбородок,  открывая  белую  шею. 
 
Бегло  взглянув  на  него,  Фарс  встает  на  колени.  Запрокидывает  голову,  тоже  подставляя  горло. 
-  Ай,  госпожа!  Паршивый  сегодня  рыбалка,  -  кричит  Фарс.  -    Зарежь  тогда  и  меня,  пожалуйста.  Рыб  хорошо  танцевал,  да?  И  спина  у  него  какой  белый…  Можно  я  заменить? 
Фарс  улыбается. 
 
Госпожа  бросает  на  него  бессмысленный,  почти  невидящий  взгляд.  Попытка  отвлечь  ее,  кажется,  не  удалась. 
"Заменишь,  не  беспокойся",  -  бормочет  она,  уперев  руки  в  бока.  -  А  сейчас  -  меч. 
-  Дайте  мне  меч,  -  произносит  она  вслух,  протягивая  руку. 
 
Брошенный  гладиус  удачно  втыкается  в  опилки. 
-  Сделай  уже  это,  Фарс,  -  негромко  говорит  фракиец. 
 
Вокруг  них,  на  арене,  уже  небольшая  толпа:  человек  двадцать. 
Пришли  помогать. 
 
Фарс  нехотя  встает  с  задницы  и  идет  резать  белокурому  горло. 
 
 
 
IV 
 
За  кулисами  его  обступают,  хлопают  по  плечу. 
-  Дайте  мне  лук!  -  говорит  толстый  Вакх,  возмущенно  вздымая  брюхо.  -  Пристрелю  стерву,  к  чертовой  матери!.. 
Фарс  криво  усмехается. 
Ланиста,  глядя  ему  в  глаза,  разводит  руками. 
-  Даже  не  будь  она  жрицей…  и  дочкой  Варрона…  -  говорит  ланиста. 
-  Да,  -  соглашается  Вакх,  -  закладные-то  у  нее. 
Фарс  молча  разматывает  сеть.  Начинает  складывать  заново,  наматывая  кольцами  на  руку. 
-  Брось,  Фарс,  -  ланиста  берет  его  за  плечо.  -  Я,  кажется,  предупреждал.  Никто  здесь  не  будет  жить  вечно. 
 
 
 
V 
 
Цирк  ревет. 
Кажется,  все  готово  к  кульминации. 
Вакх,  ворочая  брюхом  -  с  годами  оно  не  становится  меньше  -  привычно  уходит  от  сети;  чуть  доворачивает  щит,  парируя  безобидные,  чисто  на  публику,  уколы  трезубцы. 
Широкие  взмахи  меча,  кажется,  отсекают  Фарсу  все  пути  отступления,  шаг  за  шагом  оттесняя  его  к  сенаторской  ложе. 
Темнокожий,  впрочем,  не  унывает.  Он,  как  всегда,  танцует,  беззаботно  посылая  улыбки:  погоде,  публике,  Тетис… 
Трезубец  подпилен  как  надо,  но  важно  еще  не  сломать  его  раньше  времени. 
В  очередной  раз  закручивая  волчок,  Фарс  бегло  обводит  взглядом  публику,  успевает  подмигнуть  акуле,  -  кажется,  сегодня  она  в  настроении,  -  и  легко  становится  на  обе  ноги,  занося  трезубец. 
Вакх  чуть  заметно  кивает,  удар!  -  треск,  и  обломанная  вилка  трезубца  падает  на  арену. 
-  Ах-х,  -  говорит  амфитеатр,  пока  Фарс,  ах-х  какой  ошеломленный,  глупо,  смешно  подставляет  морду  под  щит. 
Бум. 
 
Щит  вспыхивает  на  солнце,  бронзовый,  слепящий.  Жесткий.  Рука  у  толстого  тяжеловата… 
Гул  наступает;  белое  небо  кружится,  мягко  встречая  затылок. 
Бронзовой,  пыльной  рекой  колышет  ряды  легион…  небо  горит,  и  на  языке  горький  вкус  крови.   
Больно  глазам:  это  пляшут  рыбы,  белые  злые  рыбы  на  кубке  в  руках  сенаторской  дочери. 
-  Думаешь,  я  такое  уж  чудовище?  Я  могу  быть  мягкой.  И  ласковой,  -  шепчет,  качаясь  кубок. 
-  Иди  сюда,  глупый,  -  смеется  кубок.  -  Я  еще  не  пробовала  с  дельфином! 
-  Пей,  -  говорит  кубок.  -  Пей,  я  сказала! 
 
Аквариум  на  ногах.  Гладиус  смотрит  в  грудь  поверженного  атлета. 
Публика  не  глядит  на  меч,  глядит  на  девицу  в  увитом  лилиями  венке. 
Кто  поближе,  тот  смотрит  искоса,  украдкой.  Кто  подальше  -  особенно  не  стесняется. 
 
Тетис,  почувствовав  взгляды,  мило  краснеет.  Что-то  греется,  приятно  щекочет  внутри… 
Кажется,  вино  сегодня  похоже  на  кровь?  Да,  пожалуй,  на  кровь. 
Чувствуя,  как  подступает,  как  начинает  приятно  ныть  и  кружиться  голова,  она  отставляет  кубок,  и  кокетливо  вытягивает  руку,  пальчиком  вниз. 
 
В  наступающей  тишине  Фарс  открывает  глаза. 
-  Я  предупреждал,  -  тихо  говорит  он.  -  Насчет  ретиария. 
 
Сломанная  вилка  трезубца  -  в  четырех  шагах.  Недалеко,  особенно  если  друг  не  хочет  тебе  мешать. 
Прямо  с  арены,  одним  движением,  Фарс  бросает  -  и  охрана  успевает  только  сказать  "ой",  глядя  на  черную  вилку,  торчащую  из  белого  живота  Тетис. 
 
Фарс  подбирает  сеть,  и  успевает  еще  обняться  с  плачущим,  улыбающимся  до  ушей  толстяком. 
И  начинается  шоу. 
 
Первыми,  конечно,  успевают  охранники  жрицы,  и  Фарс,  припав  на  ногу,  безукоризненно  кладет  сеть.  Пока  первый  бьется  в  сети,  второй  получает  по  яйцам  ногой,  а  третий  -  щитом  в  торец:  с  двух  рук,  с  нехилого  такого  размаха.  Четверый,  посмотрев  на  добрые  лица  гладиаторов,  просто  кидает  меч  на  опилки,  и  начинает  усиленно  работать  ногами. 
 
Фарс  и  толстый,  обнявшись,  хохочут  ему  вслед. 
 
Из-за  кулис,  как  положено,  бегут  судьи,  помощники…  ланиста,  с  запавшими,  больными  глазами,  строит  солдат. 
Стена  щитов  приближается,  раскачиваясь  в  пыли.  Замыкает  кольцо. 
Вдалеке,  у  кулис,  крепкие,  правильные  ребята,  крякая,  натягивают  тетиву  на  хорошие  тисовые  луки… 
 
А  пока  на  арене,  в  белом  кольце  щитов  -  двое,  толстый  и  тонкий,  бросив  доспехи,  зажигательно  танцуют  качучу. 
 
Поначалу  это  смешно.