Вилли Брандт

Москва,  июль  1990 
   
  -  Товарищ  полковник? 
  -  Слушаю,  -  разбуженный  Снегирь  хмуро  и  раздраженно  тер  затекшую  во  время  сна  ногу. 
  -  Это  Кондратьев  из  института,  -  говоривший  захлебывался,  тараторил  и  одновременно  старался  говорить  как  можно  тише,  как  и  многие,  кому  приходилось  звонить  Снегирю  из  мест,  где  их  могли  услышать.  -  Тут  вот  такое  дело,  даже  не  знаю,  как  описать...  Мельхиоров  в  своей  лаборатории  открыл  что-то,  что  следует  немедленно  проверить  на  соответствие...  Вы  понимаете? 
  -  Кондратьев,  вы  ученый,  или  вы  -  манная  каша.  Что  именно  открыл,  какой  Мельхиоров?  -  проговорил  Снегирь,  тут  же  вспомнивший  Мельхиорова,  главного  героя  институтского  скандала  четырехлетней  давности. 
  -  Мельхиоро-ов,  ну  Мельхио-о-оров  же,  -  жалобно  ныл  звонивший.  -  Из  лаборатории  генетики  коммунизма. 
  -  В  любом  случае  я  вас  больше  не  курирую.  Никто  не  курирует.  Отдел  закрывается,  -  резал  Снегирь,  все  вспомнивший  Снегирь,  постаревший  за  последние  месяцы  лет  на  пять.  О  чем  тут  говорить,  люди  уходили  из  органов,  отдел  закрывался. 
  -  Сами  теперь...  -  добавил  он  с  язвительной  яростью  и  тут  же  осекся.  А  что,  собственно,  сами?  Сами  занимайтесь  исследованиями?  Так  они  сами  и  занимаются,  ведь  не  полковник  Снегирь  глядит  за  них  в  микроскоп.   
  Снегирю  было  все  ясно.  Разговор  можно  было  закруглять. 
  -  Это  дело  государственного  значения,  -  юлил  Кондратьев.  -  Возможно,  от  этого  зависит  будущее  идеи!  Нельзя,  чтобы  исследования  такого  уровня  продолжал  вести  Мельхиоров,  чье  поведение  и  чьи  высказывания  неоднократно  осуждались  коллективом.  Только  не  Мельхиоров!  Его  надо  немедленно  отстранить,  а  нам  -  с  вашей  помощью  -  надо  немедленно  во  всем  разобраться. 
  -  Что  же  вы  такого  ненадежного  человека  поставили  на  главное  идеологическое  направление?  -  Снегирь  придал  голосу  побольше  иронии. 
  Приехать  в  институт  и  набить  Кондратьеву  морду  напоследок,  что  ли  -  подумал  он.  -  Стоит  ли  время  терять.  Все  прошло  и  быльем  поросло.   
  -  Товарищ  по...  -  Кондратьев  не  успел  довизжать,  брошенная  трубка  сердито  чавкнула,  и  стало  тихо. 
   
  Мельхиоров,  дылда  Мельхиоров,  был  одним  из  самых  талантливых  ученых  института,  да  что  там  говорить,  самым  талантливым  -  хоть  и  выглядел  при  этом  как  декадент,  разлагающийся  элемент,  шпион  английской  разведки  из  кино.  Высокий,  плоский  как  вяленая  рыба,  с  непостижимым  желто-коричневым  цветом  лица,  какой-то  женской  стрижкой,  сноб  и  эстет,  любимец  студентов,  огромные  очки  и  небывалые  растянутые  женские  свитерочки.  И  вместе  с  тем  не  голубой  -  полковник  читал  его  папочку,  собранную  предшественником  Снегиря,  который  вознамерился  сделать  Мельхиорова  осведомителем.  Глупо.  Таких  надо  обходить  за  версту.  Он  же  гений.  Именно  на  таких  птицах  держится  государственная  безопасность  -  это  Снегирь  хорошо  понимал.  А  тот,  кто  сам  идет  на  контакт,  доносит,  лепечет  -  какой  с  них  толк:  не  о  стране  заботился  Кондратьев,  а  о  себе,  позавидовал  открытию,  захотел  возглавить  перспективный  проект.  Предшественника  Снегиря,  старого  куратора,  Мельхиоров,  тогда  еще  аспирант,  послал  на  три  буквы:  передавая  пост,  тот  завещал  гнобить  Мельхиорова,  что  есть  сил.  Гнобить  не  потребовалось:  все  сделали  коллеги.  Не  институт,  а  гадюшник.  Мерзость  какая. 
   
  Четыре  года  назад  Мельхиорова  пригласили  в  Швецию  -  читать  лекции,  исследовать,  на  каких  угодно  условиях,  шведы  смотрели  на  Мельхиорова  как  мальчик  на  шлем  Гагарина.  Снегирь  после  долгих  раздумий  постановил  его  отпустить  -  он  чувствовал,  что  тот  не  сбежит.  Человека,  с  удовольствием  носящего  женские  вязаные  свитерочки,  не  купишь  за  кока-колу  с  гамбургером,  если  не  запрещать  ему  корпеть  над  пробирками  и  выступать  по  всему  миру.  Однако  курятник  решил  по-другому,  в  институте  начался  переполох,  сопровождаемый  многоуровневой  интригой,  в  результате  которой  Мельхиоров  ни  в  какую  Швецию  не  поехал,  а  стал  заведующим  отделом  генетики  коммунизма,  самого  гнилого  и  богом  забытого  участка  института.  Заведовать  им  назначались  бездарные,  но  идеологически  безупречные  старики,  из  упрямства  не  желавшие  выходить  на  пенсию  -  всем  понятный  сигнал,  институтская  черная  метка.  Так  было  до  Мельхиорова.  После  его  прихода,  к  нему,  в  отдел,  в  котором  еще  недавно  мерли  от  тоски  мухи,  перешли  лучшие  сотрудники  института.  Снова  вспыхнул  скандал,  и  тот  же  Кондратьев  жаловался  тогда  Снегирю  на  утечку  мозгов,  но  проницательный  полковник  не  стал  препятствовать  переходам.  Он  догадывался,  что  там,  предоставленный  самому  себе,  в  этом  отделе,  где  не  ясно  было,  что  изучать  и  как  за  это  взяться,  Мельхиоров  сможет  заняться  свободным  творчеством  и  подарит  государству...  Что  подарит  Снегирь  не  знал,  но  это  должно  было  быть  что-то  очень  важное.  Очень. 
   
  Сон  был  безнадежно  испорчен.  Вздохнув,  Снегирь  направился  вниз,  к  машине. 
   
  В  институте,  который  по  летнему  времени  должен  был  бы  стоять  полупустым,  царила  вакханалия.  Нет,  центральный  корпус  был  по-прежнему  гулок  и  чист,  но  по  мере  приближения  к  отделу  генетики  коммунизма  -  в  рукаве  здания  -  Снегирь  все  больше  чувствовал  присутствие,  движение  и  столкновение  каких-то  вихрей.  В  закрытом  кабинете,  мимо  которого  прошел  полковник,  двое  кричали  друг  на  друга,  в  коридоре  испуганно  шушукались  стайки  бледных  лаборанток,  немолодой  полный  мужчина  промчался  навстречу  Снегирю,  едва  не  сбив  его  с  ног  -  при  этом  лицо  его  выражало  полнейшее  спокойствие  и  сосредоточенность.  Возле  эпицентра  стихийного  бедствия  полковник  увидел  Кондратьева,  штопором  крутившегося  в  группе  молодежи  из  команды  Мельхиорова.   
  -  А,  полковник!  -  закричал  он.  -  Вы-то  мне  и  нужны.  Мельхиоров  заперся  и  не  подчиняется  руководству  института.  Мы  вызываем  милицию. 
  Снегирь  знал  за  Кондратьевым  эту  склонность  к  переходу  от  заискивания  к  хамоватой  фамильярности,  и  не  любил  ее.  Молча  он  дошагал  до  того  места,  где  Кондратьев  боролся  с  молодежью,  и  обнаружил  там  только  Кондратьева  -  все  остальные  предпочли  рассосаться  по  коридору. 
  -  Кто  у  них  главный?  -  тихо  проговорил  Снегирь. 
  -  Мельхио...  А!  Вот  он,  Антипенко!  Заместитель  Мельхи...  Тобой  интересуются  органы,  Антипенко!  -  Вытянувший  вперед  палец  Кондратьев  торжествовал. 
  -  Товарищ  Антипенко,  пройдемте  побеседуем.  -  обратился  Снегирь  по  направлению  пальца.   
  -  Беседа  с  вами  наедине  будет  неоднозначно  воспринята  моими  коллегами,  -  нагло  заявил  Антипенко. 
  -  А  если  я  прикажу  арестовать  Мельхиорова,  это  будет  как  воспринято?  -  вскипел  Снегирь.  -  Черт  с  вами,  пойдемте  все.  Может,  получится  обойтись  без  милиции.  Кондратьев,  вам  органы  поручают  охранять  дверь,  ведущую  к  Мельхиорову. 
   
  Через  десять  минут  Снегирь,  сидящий  напротив  пятерки  лаборантов  мятежного  Мельхиорова,  пытался  привести  в  порядок  свои  мысли.  Услышанное  казалось  полным  бредом,  и  если  бы  Снегирь  не  был  наслышан  об  эксцентричности  Мельхиорова,  он  бы  подумал,  что  над  ним  издеваются.   
-  То  есть,  вы  утверждаете,  что  в  течение  четырех  лет  свободных  исследований  вы  вместе  с  Мельхиоровым  изучали  генетику  коммунизма?  -  Снегирь  никак  не  мог  понять,  кто  выставляет  себя  здесь  дураком. 
  -  Почему  вас  это  так  удивляет?  Так  называется  наш  отдел,  -  Антипенко  был  ощутимо  взволнован,  но  мыслями  находился  явно  далеко  отсюда.   
-  Какая  нахрен  генетика  коммунизма?  Нет  никакой  генетики  коммунизма.  И  коммунизма  не  осталось.  Просрали  коммунизм,  -  Снегирь  чувствовал  себя  глупо,  но  от  этого  еще  больше  распалялся. 
  -  Именно.  Оказалось,  что  современная  генная  структура  человека  противоречит  концепции  коммунизма.  Но  только  в  ее  нынешнем  состоянии.  На  самом  деле  все,  что  интуитивно  сформулировал  коммунизм,  заложено  в  человека  изначально.  Труд,  общественный  долг,  справедливость,  гуманизм.  Практически  весь  моральный  кодекс  строителя  коммунизма  по  списку,  -  вы  же  его  знаете  наизусть.  Мельхиоров  проводил  небольшое  исследование,  просто  чтобы  отвязались,  но  был  потрясен  результатами.  Быть  коммунистом,  -  генетически,  -  это  естественное  состояние  каждого.  Проблема  в  том,  что  большинство  генов  коммунизма  заблокированы. 
  -  И  кто  их  заблокировал?  Антанта?  Рейган? 
  На  полковника  КГБ  Снегиря  смотрели  пять  пар  серьезных  и  ясных  глаз.  Заговорила  девушка,  блондинка  с  заостренным  носиком,  придающее  ей  внимательное  и  лукавое  выражение. 
  -  Природа  и  естественный  отбор.  Коммунизм  -  это  вершина  эволюции,  и  до  его  достижения  общество  должно  было  пройти  через  все  этапы  -  феодализм,  капитализм  и  так  далее.  Как  только  человек  пришел  к  осознанию  необходимости  коммунизма,  природа  подсказала  ему  путь  снятия  блокировки.  Я  прошу  вас,  не  отдавайте  нас  Кондратьеву,  -  добавила  она  беспомощно.  -  Кондратьев  -  не  коммунист. 
  -  Кондратьев  -  мудозвон,  -  откровенно  сказал  Снегирь,  недоверчиво  глядя  на  ученых.  -  Так  Мельхиоров,  значит,  нашел  способ  снятия  блокировки? 
  -  Да,  -  снова  заговорил  Антипенко.  -  Она  элементарно  снимается,  это  как  девственная  плева,  природа  хотела,  чтобы  на  определенном  этапе  она  сама  слетела.  Практически  это  означает  один  укол. 
  Последняя  фраза  застала  Снегиря  в  дверях.  Он  шел  к  Мельхиорову. 
   
  У  закрытой  двери  отдела  генетики  коммунизма  копошились  милиционеры  -  возились  с  дверным  замком.  Рядом  что-то  причитал  Кондратьев. 
  -  Так,  -  проговорил  подошедший  Снегирь,  доставая  корочку.  -  Дело  находится  под  юрисдикцией  КГБ.  Откроете  дверь,  и  вы  свободны,  товарищи. 
  Как  только  отворилась  дверь,  подмышкой  у  полковника  проскользнула  Даша,  та  самая  девушка  из  группы  Мельхиорова.  Она  мигом  проскользнула  коридор  и  лабораторию,  далеко  впереди  он  услышал  ее  крик: 
  -  Он  это  сделал!  Он  сделал.   
  Мельхиоров,  похожий  на  уроненную  фокусником  тряпичную  куклу,  лежал  на  облезлом  красном  диване  в  небольшом  кабинетике  с  портретом  Ленина  на  стене.  Рядом  с  ним  на  тумбочке  лежал  шприц. 
  -  Что  с  ним? 
  -  Спит. 
  -  Настоящий  коммунист,  -  Снегирь  улыбнулся.  -  Не  будите.  Пойду  разбираться  с  Кондратьевым. 
   
  Снегирь  сидел  в  кабинетике  Мельхиорова  до  поздней  ночи.  Там  же,  натащив  стульев,  разместилась  свита  первого  генетического  коммуниста.  Еще  на  одном  стуле  лежали  не  поместившиеся  на  диване  пятки  Мельхиорова.  Приходил  врач,  зафиксировал  здоровый  сон  и  нормальную  жизнедеятельность  организма,  собрал  свой  чемоданчик  и  отбыл.  В  два  ночи  уехал  и  Снегирь,  справившийся  с  соблазном  поместить  ученого  в  клинику  для  специальных  исследований.  Доверить  открытие  он  немог  никому,  а  если  Мельхиоров  обратится  в  коммуниста,  бегать  от  него  он  не  станет.  Возвращаясь  домой,  Снегирь  чувствовал  в  теле  необычную  легкость,  ему  казалось,  что  страна,  и  строй,  и  человечество  в  целом  получили  еще  один  шанс.  Только  бы  не  опоздать  до  того,  как  все  рухнет. 
   
  На  следующий  день  выяснилось,  что  проснувшийся  в  пять  часов  утра  Мельхиоров  поприветствовал  коллег,  выпил  чаю,  после  написал  заявление  об  увольнении,  собрал  свои  вещи  и  навсегда  покинул  институт.  Указаний  задерживать  его  Снегирь  не  давал  -  да  и  кто  бы  его  выполнил?  -  так  что  Мельхиоров  бесследно  растворился  в  утренней  Москве.  Снова  нагрянув  в  отдел  генетики  коммунизма,  полковник  выяснил,  что  ученый  вел  себя  вежливо  и  корректно,  идеи  коммунизма  не  проповедовал,  уход  с  работы  мотивировать  отказался.  Все  надежды  Снегиря  рухнул  в  одночасье  -  стало  ясно,  что  никакого  эффекта  укол  не  произвел,  и  устыженный  Мельхиоров  уволился,  не  выдержав  фиаско.  И  все  же  Снегирь  поручил  проверенным  людям  проследить  за  Мельхиоровым.  На  следующий  день  появились  новости,  услышав  которые  Снегирь  вынужден  был  дважды  переспросить:  Мельхиоров  устроился  уборщиком  в  московское  метро.  Мельхиоров.  Уборщиком.  Как  бы  Снегирь  не  относился  к  теориям  сошедшего  с  ума  ученого,  одно  он  вынужден  был  признать:  укол  подействовал. 
   
   
  Спускаясь  по  эскалатору,  все  больше  погружаясь  в  этот  неживой,  пластмассовый  воздух,  где  ветры  прорыли  себе  кротовые  ходы,  и  в  барельефах  видишь  что-то  археологическое,  будто  ты  в  раскопанных  Помпеях,и  иногда  кажется,  что  никогда  уже  отсюда  не  выберешься  -  спускаясь,  Снегирь  не  знал,  каким  хотелось  бы  ему  найти  Мельхиорова.  Было,  было  у  него  припасено  объясненьице  на  уровне  детских  книжек  -  о  том,  что  разбудил  коммунистический  укол  в  эстете  Мельхиорове  рабочую  жилку  и  трудовую  косточку...  Но  зачем  идти  махать  тряпкой  в  подземелье,  ибо  сказано  -  от  каждого  по  способностям,  а  способности  у  него  были  на  уровне  нобелевки?   
  Сказать,  что  Мельхиоров  смотрелся  нелепо,  означало  значительно  смягчить  картину  -  в  грязной  оранжевой  робе,  в  компании  двух  коллег  -  рязанских  бабушек  вполовину  его  роста,  он  с  невозмутимым  видом  сидел  в  подсобном  помещении,  дожидаясь  начала  своей  смены,  и  пил  кефир  из  стеклянной  бутылки,  по  следам  на  которой  можно  было  с  лабораторной  точностью  определить  объем  его  глотка.  Увидев  его  хищное  лицо  и  спутанные  волосы,  Снегирь  не  сдержался  и  сразу  испортил  свой  план  постепенного  выведения  ученого  на  чистую  воду,  уже  на  пороге  закричав: 
  -  Мельхиоров,  хватит  валять  дурака! 
  Одна  из  бабушек,  вздрогнув,  перекрестилась,  другая  застыла  с  с  вилкой  в  руке,  так  и  не  выловив  котлету  в  скользкой  стеклянной  банке.  Мельхиоров  царственно  повернул  голову: 
  -  Господин  Снегирь,  если  я  не  ошибаюсь? 
  -  Что  вы  здесь  делаете?  Почему  сбежали?  Какое  действие  оказал  укол?  -  добавил  полковник,  не  выдержав. 
  -  Садитесь. 
  Полковник  покосился  на  Мельхиорова  и  сел,  почувствовав,  как  железные  ножки  под  его  весом  причиняют  невыносимую  боль  кафелю  пола.   
  -  Утомился,  миленький?  -  сказала  котлетная  бабушка. 
  И  тут  Снегирь  почувствовал,  что  устал,  и  нездоров,  и  как-то  глупо  и  преждевременно  состарился,  а  Мельхиоров  начал  говорить,  и  была  в  его  словах,  хоть  и  облекал  он  их  в  свои  обычные  языковые  формулы,  за  которые  любера  бьют  лицом  о  фонарные  столбы,  какая-то  внутренняя  неопровержимая  логика.  Казалось,  что  уход  в  метро  на  должность  уборщика  -  самое  естественное  дело,  более  того,  кратчайший  путь  к  блаженству,  неведомому  ни  полковникам  КГБ,  ни  генералам,  ни  даже  главным  партийным  деологам,  продающим  сейчас  согласно  агентурным  сведениям  всех  и  вся. 
  -  Мельхиоров,  вы  остаетесь  верны  курсу  Ленина?  -  проговорил  полковник,  выручив  момент,  и  тут  же  почувствовал  себя  идиотом.  И  замолк.   
   
  Совершенно  одурманенный  Снегирь  поднимался  по  эскалатору  наверх,  и  было  ему  ясно,  что  он  долгие  годы  жил  не  в  ту  сторону  -  а  был  он  по  большей  части  пьян,  жаден  и  зол,  и  родная  дочь  имела  все  основания  его  ненавидеть.  Но  на  следующий  день  полковник  пришел  в  обычное  состояние  ярости,  и  ворвался  в  институт,  крича,  что  ему  нужна  тысяча  доз  препарата  коммунизма,  а  деньги  он  достанет  и  избавит  отдел  от  Кондратьева.  Скоро  дозы  были  готовы,  и  Снегирь  обивал  пороги  больниц,  где-то  угрожая,  где-то  раздавая  обещания,  сдержать  которых  не  мог  -  организация  держалась  на  последнем  издыхании.  За  последующие  месяцы  удалось  сделать  инъекции  восьмистам  ничего  не  подозревавших  пациентам  нескольких  больниц,  плюс  около  трехсот  добровольцев  добыли  ученики  Мельхиорова  -  как  бы  то  ни  было,  не  менее  половины  института  оказались  под  воздействием  загадочного  препарата.  Немного  успокоившись,  Снегирь  стал  ждать  -  тысяча  отборных  коммунистов  должна  была  перевернуть  ход  истории. 
   
  К  лету  девяносто  первого  агенты  донесли  Снегирю,  что  большинство  инфицированных  бросили  свои  прежние  рабочие  места  и  устроились  на  работу  в  московское  метро.  Более  того,  за  какие-то  полгода  до  80  процентов  работников  метро  стали  "мельхиоровцами".  Что  они  там  забыли?  -  думал  Снегирь,  чувстовавший,  что  открыл  ящик  Пандоры.  -  Это  же  стратегический  объект.  Ну  и  хрен  с  ним!  -  доведя  рассуждения  до  этой  формулы,  Снегирь  запил. 
   
  Вышел  он  из  запоя  в  аккурат  к  19  августа  1991,  когда,  казалось,  у  страны  появился  шанс  поднять  вверх  потоптанное  красное  знамя.  И,  совершенно  естественно,  на  улицы  Москвы  в  этот  день  должна  была  выйти  "тысяча  Снегиря",  тысяча  отборных  генетических  коммунистов,  возглавивших  путч  против  разрушения  того,  что  было  им  свято.  Однако  ничего  этого  не  произошло.  Ни  один  "мельхиоровец"  путчистов  не  поддержал.  К  вечеру  начальник  Снегиря  вылетел  из  окна,  пробив  стекло  и  оконную  раму.  Рассмотрев  осколки  стекла  и  обнимавшее  грязный  асфальт  тело,  Снегирь  зарычал  и  отправился  в  метро.   
   
  -  Ну  где  вы?  -  кричал  он  на  станциях?  -  Где  вы,  падлы? 
   
  Кроме  испуганных  глаз  москвичей  за  ним  наблюдали  и  другие  глаза:  спокойные  и  ясные. 
   
  Внезапно  на  пути  переезжавшего  от  станции  к  станции  совершенно  безумного  Снегиря  возник  Кондратьев. 
  -  А!  Снегирь!  Ты  думал,  ты  коммунистов  делаешь?  Ты  иисусиков  наделал!  Вот  кого!  -  весело  и  так  же  безумно  закричал,  будто  специально  поджидавший  полковника,  Кондратьева.  -  Поздравляю!  Служу  Советскому  Союзу! 
  Снегирь  погнался  было  за  Кондратьевым,  желая  отомстить  ему  за  все,  за  все...  но  надолго  его  не  хватило,  обессиленный,  он  рухнул  на  скамейку.  Проснувшись  уже  после  закрытия  метро,  Снегирь  увидел  над  собой  Мельхиорова  в  окружении  учеников.  Тот  протягивал  ему  шприц. 
  -  Сейчас.  Я  сам.  Сам.  -  быстро  проговорил  Снегирь,  расстегивая  рубашку  на  запястье.  Метро  Снегирь  так  больше  никогда  и  не  покинул. 
   
  А  снаружи  в  это  время  умер  Советский  Союз.   
   
  Через  несколько  месяцев,  в  мокрую  осеннюю  ночь,  к  дверям  станции  "Спортивная"  стали  подходить  люди.  Раздался  громкий  щелчок,  и  кто-то  изнутри  отпер  дверь  -  за  какие-то  полчаса  вглубь  спустились  318  человек.  Пропустив  всех,  дверь  снова  закрыли.  Если  бы  агенты  Снегиря  еще  продолжали  нести  свою  нелегкую  службу,  они  сообщили  бы,  что  наверху  не  осталось  ни  одного  мельхиоровца.  Но  агенты  Снегиря  спали  в  своих  уютных  норах,  а  сам  Снегирь  не  давал  никаких  приказов  и  не  выходил  на  связь. 
   
  Рано  утром  москвичи  не  смогли  воспользоваться  привычным  видом  транспорта  -  мельхиоровцы  забаррикадировали  все  станции  изнутри.  Возмущенные  толпы  москвичей  у  входов  в  подземелье  рассеялись  лишь  к  обеду  -  когда  свою  операцию  начали  стянутые  в  город  войска,  и  в  воздухе  зазвучали  одинокие  выстрелы,  как  будто  ломали  сучья  у  старой  сухой  березы.